|
Стихи к К.
Моё счастье, моё страданье важнее тебе, чем мне – Тебе, чтобы быть живой, нужно управлять Вселенной. И она подчиняется, сжигая гордость в звёздном огне – Ей нравится быть управляемой, жалкой и вожделенной. Она, конечно, опомнится и тебе отомстит. Убедит в твоей бесполезности и уродстве. Снимет фильмы, напишет книги о том, что у тебя болит И обвинит в навязчивом благородстве. И, вполне вероятно, я буду на её стороне – Я не предатель, я просто слишком логичен. Но, надеюсь, ты сменишь законы логики и мне Придётся жить во Вселенной, где я буду ей и тебе безразличен. Фотографии подло влияют на нашу судьбу – Я смотрю на тебя, на себя и вижу людей чужих. Словно Некто по фото ворожит ворожбу, Заставляя тебя верить мне, а меня писать этот стих. Кто там тычет иголкой мне в сердце, рисует знак Бедной жизни на лбу чёрно-белой тебя? Я хочу иначе, но Некто скрывает как Достигать вдохновенья, тебя почти не любя. Но твой взгляд оживляет систему линз и зеркал. И пока я не замер чужим в бесстрастном Ч/Б, Я увижу миры, что с бессильного детства искал. Я мгновение настоящий – благодаря тебе. Эта грязь сама производит нежнейший снег, А серое небо лишь отражает земную гадость. Этот снег изначально содержит детскую радость, Но скрывает Смерть разных всех человек. Почему же «Но»? Здесь сокрыта прямая связь Между детской любовью к морозу, солнцу и снегу, И убийством себе подобных в угоду веку, Что не может никак начаться. Или кончиться. Грязь Специально придумана, чтобы её скрывал Этот лучший снег, запрещённый к поставке в чужие страны. Как бы я хотел, чтобы ты не поздно, но и не рано Навсегда сбежала из-под снежных моих покрывал! Быть гуманоидом очень больно – требуется анестезия. Общество, история и литература предлагают разное. Не годятся водка, наркотики, рок-н-ролл, Америка и Россия. Нужно что-то иное – более возвышенное и безобразное. Моя любовь к тебе не справляется тоже. Она превращает судьбу в процесс выживания, Заставляет меня напыщенно восклицать: «О, Боже!» И надеяться лишь на адресата этого восклицания. Выход один – добиться райского или адского огня, Жить всегда или хотя бы на протяжении века. Но Господь не хочет делиться планами насчёт меня, Заставляя жить в любящем тебя теле страдающего человека. Она мой герой и мой свет и мой снег. Она мой успех и мой страх и мой бег. Она все неженского рода слова. От этого списка болит голова. Я знать не хочу что случится со мной. Что может быть хуже, чем сытый герой? Поэтому я не меняюсь совсем. Поэтому я безразличен им всем. Она моя тайна, болезнь и беда, Горячая, бурная ужас-вода. Моё ли, чужое ли – стоит ли знать? Я страшно устал, но влюбляюсь опять. Я хочу уметь очевидное, легкое и простое – Разжечь огонь трением, стать альфа-вождём племени. Чтобы мозг не мог усложняться в простое, Чтобы сердце не знало о существовании времени. Но ты ждёшь от меня управления Вселенной, Излечения твоих выдуманных болезней. Ты хочешь быть любимой и вожделенной, Но покупать лишь то, что безопасней и полезней. Так моя усложненность создаёт для тебя угрозы, Тебе не нужны мои мнения по любому поводу. А Богу скучно слушать мои прогнозы И он не хочет говорить со мной по прямому проводу. Так хочется уметь дышать И говорить банальности. Вселенной весело мешать И петь в её тональности. Быть глупым, странным, непростым, Жить на краю у вечности. Жечь время действием простым В бессмертия беспечности. О, эта пошлость сложных рифм! О, мания величия! Я выбрал Мир, Москву и Рим. Но взрослым девочкам моим, Но взрослым мальчикам твоим Так сказки хочется наличия! В каждой красивой женщине видеть фею коммерческой любви. В каждом холеном мужчине – сотрудника тайной службы. Вот источник восторга в моей крови. Вот основа моей любви и дружбы. Именно поэтому мне никто не нужен, кроме тебя – Я не подключен к финансам и государственным секретам. Главная технология – жить, тебя бесплатно любя, Но так, что никто никогда не узнает об этом. Но если Родина захочет все переиграть И ты станешь влюблённой, богатой и осведомлённой, Мне придётся научиться понимать Шифр, вытатуированный на твоей, любовью моей утомленной, Лодыжке. Но у меня ничего не получится. И мне останется целовать Неведомый шифр, не понимая что это. И так я смогу полюбить и понять Государственную Родину и её чудовищные секреты. Единственный способ борьбы с катастрофой – пьяные танцы в баре. Единственный инструмент национального строительства – пошлые общие песни. Единственный всеобщий язык – разбавленный алкоголь в пластиковой таре. И больше ничего у нас нет – хоть умри, хоть воскресни. Но этот миг единенья стоит всей жизни – своей и чужой. Ты понимаешь, что такое «мы» и что такое «не с ними». Мир становится одновременно маленький и большой, Но Голливуд такое кино, слава Русскому Богу, не снимет. Остаётся только кричать: «Пей, воюй, торгуй и играй!» Нас не выведут отсюда туда Иисус, Магомет и Мозес. Поэтому для той прыщавой девицы – здесь единственный выход в Рай. А завтра – кому в окопы, а кому в отрезвляющий оффис. ЗАГСы в моём городе открываются ровно в девять. Мои сограждане любят в них надеяться и разводиться. Им кажется, они управляют судьбой и им есть во что верить – В любовь, в наследство. В то, что может у них заводиться. Но у них заводятся домашние твари, тоска и болезни, А любовь и собственность доступны лишь единицам – Они не ходят в ЗАГС, они общей судьбе полезны Тем, что живут ей назло, а после снятся девицам. Но даже у них все кончается записью актов гражданского состоянья – Государство бесстрастно смотрит в их потерпевшие лица. И потому я живу без погон, Кремля и на Угре стоянья. И делаю все, чтобы наша любовь могла бесконечно длиться. Богу нравится быть плохим режиссёром, криво ставить свет, забраковывать звук. Он снимает дурное кино, но ждёт от нас гениального лицедейства. Он в восторге от пучения глаз и залома рук, Изображения глупого добра и очевидного злодейства. Поэтому женщины красятся чтобы было видно с последнего ряда, А мужчины отращивают животы дабы не потеряться в массовке. Все кричат: «Я гибельно страдаю, я божественно рада!» И не помнят, что так нам завещано в Библии-раскадровке. Его любимый жанр – латиноамериканский сериал. Он поэтому баптизировал Новый Свет, дал Америкам латинское имя, Бюстгальтер, помаду, духи, электричество нам ниспослал. Спасибо, Господи, за представление нас живыми! Одна актриса никогда не носила лифчика. Другая страдала разтроением личности. У третьей личности не было, Но она всегда играла набело. Я пытаюсь любить всех троих. Разрушительно Для меня, а для них положительно – Как в финансовом смысле, так и в развратном. Для них накопительно, для меня – безвозвратно. Они любят и ненавидят меня по очереди, сговорившись. Они сыграют лучшую роль, объединившись. Я написал для них трагедию И продал им как комедию. В комедии они прекрасны – И значит жизнь моя не напрасна. Твои таблетки ничего не могут. Твои таблетки ничего не значат. Они лишь говорят больному Богу, Что наш сюжет опять почти не начат. Твоё здоровье слишком бесполезно, Чтобы помочь тебе болеть красиво. Таблеткам не заполнить твою бездну – Она мила, легка, умна, спесива. Что делать мне с придуманной болезнью? Она реальна и неизлечима. Она звучит языческою песнью. Она любви небес ко мне причина. Я смотрю кино чтобы в это время не жить, И не знать, что меня нет и не будет. Что давно и не мной оборвана нить В сюжете, в любви, в государстве и в чуде. Но финальная песенка на чужом языке Возвращает в реальность, где есть деньги, ты и бесспорное право Обо всём судить в моем дневнике Несправедливо, подло и крайне здраво. В итоге в сценарии не будет ничего, Что опишет меня в словах и в цифрах. Но сработает неизбежное волшебство – Моё зашифрованное имя в финальных титрах. Так меняется в городе очевидная власть. Вражеский танк вползает на главную площадь. И гастарбайтер бесстрастно начинает класть Кирпичи иначе. Курицы кудохчат На чужом языке. Вода Закипает при новой температуре. И «нет» уже не означает «да» В главном тексте отечественной литературы. Так проявляется будущее, что было рядом всегда. Так любимая женщина оказывается шпионкой Милой тёплой страны. Но туда не идут поезда, А она боится летать. И рукою тонкой Она пишет шифровку о будущем. Но я не умею так – Мне нужно знать, где кончается пошлость и наступает харизма. И я иду взрывать модный будущий танк Из неожиданно понятого патриотизма. Всем советую научиться плакать. И, конечно, научиться плавать. Солёная вода – лучшая маскировка. В ней супом становятся картошка и морковка. Умение плакать и варить супы – Способ выживания, когда тропы В будущее нет и не предвидится. Тогда оно само приблизится, Поскольку никто не хочет голодать, Но все очень любят сладко рыдать. Свари же мне будущее, пусть его нет. Я плыву сквозь слезы в соленый свет. Жизнь происходит без моего участия – Я не произвожу детей и не убиваю солдат, Мои слова никого не зовут к причастию, Соблюдать корпоративную культуру и адат. Жизнь не проходит мимо – она не хочет меня знать, А умереть не позволяет интерес к Нему, к тебе и к ним. Но по делам моим я должен входить в Высшую Знать, А после Смерти претендовать на небольшой нимб. Есть лишь одно объяснение бесполезности моих трудозатрат – Он сохраняет меня как пример, образец, укор. И я заслужу высшую из наград – Быть тем, кто заполняет собою незаметный зазор Между будущим и прошлым, Между вашим делом и словом моим, Между великим и пошлым, Между тобой и Им. Красный воск капает на пол церкви совсем не как кровь. Я опять не знаю чем отличаются Божья и человечья любовь. Утром уборщица, оттирая воск, проклянет меня. Я опять не знаю – хватит ли этого для адского огня. Кто пустил меня в церковь, тот не хочет со мной говорить. Но Он держит меня – иногда я вижу эту тайную нить. В тот момент я свободен бесстыдно и жадно и зло – От тебя, от страны, от того, что легко пришло и ушло. Можно быть свободным и не свободным – разницы никакой. Я сегодня другой, завтра иной, вечно такой. Можно жить с Богом в сердце, в мозгу и без. Повторяемость этого чуда – главное из чудес. Когда ты отрежешь волосы Я потеряю силу. Я пойму что такое без голоса, Ты поймёшь что такое красиво. Ты разрешишь себе разное Без нас, без меня, без сомнения. И время моё столь праздное Окончится без возвращения. Но пока Бог любит их длинными Я быстро пишу эти строфы, Изображая перед невинными Начало вселенской катастрофы. Ты как француженка в кино Бьешь по щеке рукою легкой. Отличный способ жизни блеклой Придать движение. Оно Тобой не ценится. Легко Ты выпускаешь смыслов тучу, Не понимая их летучих Значений. Твой смысл далеко! В той лёгкой боли твоя роль, Твой смысл, твоё предназначенье. Я скрою от тебя сомненье, Тебя минует моя боль. Бумажные ангелы крутятся-вертятся над головой. Бумажных чертей не бывает — они реальны. Мой Бог выполняет все мои просьбы-желанья. И потому я нищий, безвестный и твой. Вся бумага ушла на чужие книги и деньги. Их рой Несётся мимо, не отягощая библиотеку мою, кошелёчек твой. Я мог бы писать на крыльях ангелов, но это пошло-банально. Да и они уносят крылья домой. Где их дом — написано в чужих книгах. А где мой и твой? Где мой книжный шкаф и где твой платяной? Если это замысел Божий, то придётся смириться. Но ты будешь согласна, если это выбор надменный мой? Лишь гирлянды и ёлки говорят что зима. Мы просили тепла – получили глобальное потепленье. Дождь идёт. Снега нет. И теперь ты сама Всё придумать должна – беззаботность, привязанность, вдохновенье. Ты читаешь чужие движенья, слова. Хочешь сделать из них мир реальный, изобразить его в лицах. Ты считаешь, что думать должна – раз есть голова. А летать не должна – не пилоты, не ангелы мы и не птицы. Как же сделать так чтобы ты поняла сама, Что ты главная здесь и придётся тебе спасать наши души? Ты прикажешь – и сразу кончится эта зима. И не станешь меня ждать, читать, понимать, осуждать и слушать. Что делаю я в этих городах, Желания мои загнавших в клетку Взорвать правительство, влюбиться в малолетку, Познать и уничтожить Смерти страх? Власть мерзостна, но хуже мой народ – Мой соплеменник жалок и бездарен. Его век глуп, ничтожен, безударен. Он сам урод, любовь его – урод. А мы красивы. Только я и ты. Страна должна нам сотню миллиардов За то, что заняты мы здесь среди бастардов Распространеньем нашей красоты. Как у России Армия и Флот, Так у меня единственный союзник, Лингвистики моей бесправный узник — Простая рифма «кровь-любовь». Твой рот Привык произносить искусный текст, Насыщенный искусственным движением К умнейшей сложности. Но рифмой «истощеньем» Я упрощаю всё. Умри, умри контекст! Вся сложность мира — ширма для невежд. Всё примитивно, просто, односложно. Ты не вкусила сложности той ложной. Ты хочешь вкусов, запахов, одежд. Ты не союзник. Твой чудесный рот Поёт мне сложно о любви движеньи. Любовь — война. Война на истощенье. Скорей в атаку, Армия и Флот! Незнание своей природы, Непониманье своей силы, Забывчивость твоей породы Тебе мешает быть красиво В красивом сне красивой птичкой Легко, беспечно, своевольно. Сомненье сделалось привычкой. Но боль – это совсем не больно Когда ты отпускаешь силу Внедрять опасные желанья. Разделим их. Тебе – красиво, А мне – искусственность страданья. Молись скорей за них, Святой Франциск! Животные – кто рыбки, а кто птички – Они рабы бессмысленной привычки Быть человеком. О, сколь гордый писк! Они считают – мир спасёт любовь Людей друг к другу. Но животной страстью Написана история. Из пасти Её в учебник страшно льется кровь. А я поэт и мой животный ритм Ведёт меня сквозь русского учебник. Я злой доисторический волшебник Моих простых бесчеловечных рифм. А ты актриса – твой животный звук Учебником актёрского искусства Не обработан. И простые чувства Есть продолженье бескультурных мук. Они несчастны. Каждый моды писк Им заменяет кровь на повседневность. И в них все меньше человечья ценность. Спаси животных, о святой Франциск! Я начитанный мальчик, я знаю точно: Ничего не будет. А то, что случится – Бесполезней Смерти и меньше точки, Да и то мимо нас с тобою к другим умчится. Ты боишься в будущем удалить свою радость, Перестать ощущать мои и чужие движенья. Ты готовишься пить с наслаждением жалкую жалость, Жить в глуши без твоих представлений, без моего вдохновенья. Я тебя научу как от будущего излечиться. Моя гордость с детства шипит: «Нам чужого не надо! В этом – искусство!» И я точно знаю чего не будет, что никогда не случится – Ты всегда будешь чувствовать мое настоящее чувство. О, привкус мировой войны! Ты столь желанен, столь чудесен! Военных старо-новых песен Спой мне без злобы и вины. Когда полмира во врагах Все остальные – это братья. Вот ангел в подвенечном платье, Вот черт в пластмассовых рогах. Вот я на танке, на коне С винтовкой, шашкой, байонетом. Да, мне пойдет пройтись корнетом. И маршалом пойдет вполне. А то, что мир несется в Смерть – Так лучше Смерть, чем низость скуки. Ты виновата в этой муке – Твоя любовь сильней разлуки. Не страшно жить и умереть. Деревенская жизнь столь чудесна и столь же ужасна! Полюби самогон, опасайся позорного пьянства. Утро ветреным будет коль вечером небо прекрасно. Неизбежны соседская помощь, соседское чванство. Деревенская снедь столь скудна! Но и столь же обильна! Тишина столь огромна, сколь ходики громки и нудны. Это можно любить, презирать, ненавидеть лишь сильно. Здесь грядущее рядом – в канаве, в лесу, в девках, что так беспутны. Здесь геном так уместно раскладывать в клети, комоды: вот Польша, Вот Татарин во мне, вот Мордва, вот Литва, а вот Сталин. И чем глубже тону в этих грязных красотах, тем больше На себе ощущаю я русификацию диких окраин. Её безумие обычно, Моя обычность непристойна. Чувствительность столь неприлична! Возвышенность столь недостойна! Безумие живёт отлично. Оно воспитанно обильно, Оно начитанно прилично, Оно финансово стабильно. Но у обычности есть точность Любви, бесстыдства, вдохновенья, В возвышенное веры прочность, К её безумию движенье. Обеспечение жизнедеятельности любимой женщины — Это конституционная обязанность или унижение? Писание нерифмованных стихов в стиле иноземщины — Это предательство Родины или глобальное культурное движение? Как легко было секретарю императрицы Гавриилу Романовичу Державину — Ни одна сволочь, кроме Гомера, не требовала от него активной жизненной позиции. Не шептала влажно на ухо: «Люби Державу, ну!» Не подначивала оказывать активное сопротивление полиции. Пушкину, Маяковскому и мне Куда труднее уворачиваться от прекрасной иноземщины и родной военщины. Поэтому нам приходится жить внутри, а не вовне. И обеспечивать жизнедеятельность любимой женщины. Моя страна всё может кроме кофе. И если царь решит закрыть границы, Заметят то лишь дамы, что как профи, Чужие любят паспорта и лица. Мы будем есть рязански профитроли И выбирать коньяк пскопской деревни. И фуагра триумфом общей воли Произрастет в равнине русско-средней. Но ты и кофе солнцем столь любимы, Что мы разрушим измы новой схизмы, Призвав в страну тропические зимы, Познав прихода к власти механизмы. Лорд Байрон по ночам идет ко мне. Он требует чтоб я спасал народы, А после ехал с мальчиком на воды, Иль с девочкой – он не решил вполне. Он хочет чтобы я в бою добыл Трофейный «Шмайсер», славу, вдохновенье, И не дожил до милого мгновенья, Когда подлец, мерзавец и дебил Начнут решать – чей трон и титул чей, И мое имя пользовать в рекламе Новой страны у моря с облаками: «Все включено – семь дней и семь ночей». Но лорду я не должен доверять. Ему судьба народов безразлична. Он заинтересован в бойне лично – Он хочет у тебя меня отнять. |