|
Стихи Разных Времен
Я спросил её нежно: «Могу сказать гадость?» Сей вопрос не содержит существенных рисков. Никогда не встречал я в ответе нерадость, Нежеланье попрыгать подопытной киской. В её ярких глазах несмущенье, неропот, Незаметность границы меж тьмою и светом. Она видит во мне лёгкий будущий опыт И забудет меня сразу после ответа. А вопрос мой – действительно редкая гадость: «Почему не живёт она голой под платьем?» Но её неответ был про страх, про нерадость, Про несчастье, непонятость и необъятье. Результат будет глупостью, гадостью, смехом, Нелюбовью, несчастьем, сплошным непонятьем. Но я буду увенчан бесспорным успехом, Если всё ж она станет жить голой под платьем. Дешёвая и вредная еда – Её едят руками с таким чувством, Как будто она чистое искусство, Плоть Бога и священная вода. Та пища производит чудеса – Она смягчает формы, страны, нравы. Вкус, запах, цвет божественной отравы Един везде где длятся небеса. Для толстых вьётся будущего сеть. Жир скроет грех, порок, мечты поллюций. А дальше Бог решит – для новых Революций Кто должен будет похудеть. Люди не должны лечить людей – Это дело Бога и машины. Разве могут женщины, мужчины Знать моё движение идей? Не от них вскипает моя кровь, Не они вскрывают мои гены. Я прозрачен Богу и Рентгену, Видят лишь они мою любовь. Ты могла бы знать мою болезнь И лечить своим несовершенством. Я б сопроводил тебя блаженством, Посвятив тебе любовну песнь. Сделаешь спасительный надрез? Боли отсечёшь себе без меры? Нет! И значит Вольты и Амперы. И священный Электрофорез. Твоя бедность – главный сюжет в стране. Царь снижает цену на твой любимый бренди. Чтобы ты не подумал о классовой войне, Газеты печатают всякие бредни. Вся страна выбирает тебе любовь, Платит ей, чтоб была нежна как невеста. Без любви твоя властная страшная кровь Поведёт тебя в бой ради царского места. А с любовью ты жалкий маратель бумаг, Каждый частный инвестор над тобою хохочет. И царю ты не брат, не товарищ, не враг Когда он твои вирши на троне бормочет. О, эти рассужденья о деньгах И смакованье цифр в чужой валюте – Универсальный способ холод лютый Преодолеть, убить животный страх. Страх бедности, страх голода, войны, Предательства, банальности любови, Разбавленности нефти, спермы, крови, Отсутствия Богов, присутствия вины. Чем я бедней, тем мой патриотизм Сильней, и мой правитель чтимей. Чем меньше денег тем неразличимей Мой Коммунизм и мой Капитализм. Как у России Армия и Флот, Так у меня единственный союзник, Лингвистики моей бесправный узник – Простая рифма «кровь-любовь». Твой рот Привык произносить искусный текст, Насыщенный искусственным движением К умнейшей сложности. Но рифмой «истощеньем» Я упрощаю всё. Умри, умри контекст! Вся сложность мира – ширма для невежд. Всё примитивно, просто, односложно. Ты не вкусила сложности той ложной. Ты хочешь вкусов, запахов, одежд. Ты не союзник. Твой чудесный рот Поёт мне сложно о любви движеньи. Любовь – война. Война на истощенье. Скорей в атаку, Армия и Флот! Как я мечтаю чтобы Петербург Столицей был всегда, не прекращая, Судьбы столичной! Чтоб Игла Златая Была бы центром мира! Как хирург Я б той иглой мою Сибирь пришил К Европе. Для анестезии Я б в песнях пел величие России И пошлостью бы радостно грешил. Но я в Москве. Кругом панмонголизм. Он снова дик. На нем столичный глянец. Я здесь брожу как будто иностранец. Мне можно всё: разбой, стриптизный танец, Власть над страной – пусть я и самозванец, И даже тайный мой патриотизм. Пересечение границ Отечества столь невозможно! Жизнь вне Отечества ничтожна. Любовь перемещённых лиц Запрещена. Гражданства знак – Гарантия любви и страсти. Навек избавлен от напасти Тот, кто не смеет сделать шаг В тот мир, где правильно не жить, Где люди с пёсьими главами Клянутся лживыми словами Не знать, не верить, не любить. Отечество! Я вечно твой! Мой паспорт лжёт, двуглавый птичник. Стреляй в меня, мой пограничник! Ты не промажешь – ты отличник, Бог подготовки боевой! Бумажные ангелы крутятся-вертятся над головой. Бумажных чертей не бывает – они реальны. Мой Бог выполняет все мои просьбы-желанья. И потому я нищий, безвестный и твой. Вся бумага ушла на чужие книги и деньги. Их рой Несётся мимо, не отягощая библиотеку мою, кошелёчек твой. Я мог бы писать на крыльях ангелов, но это пошло-банально. Да и они уносят крылья домой. Где их дом – написано в чужих книгах. А где мой и твой? Где мой книжный шкаф и где твой платяной? Если это замысел Божий, то придётся смириться. Но ты будешь согласна, если это выбор надменный мой? О, этот варварский обычай Держать в углу живую ёлку! Изнемогая от приличий, Смотреть на каждую иголку Как она медленно стареет И к Смерти движется весенней. Звезда рождественская реет Звездой советских потрясений. Не то – искусственной древо. Оно лишь будущее помнит. Истории пустое чрево Оно собою не заполнит. И мне придется мир весенний, Залитый пластиковой кровью, Спасать для новых потрясений Моею варварской любовью. Лишь гирлянды и ёлки говорят что зима. Мы просили тепла – получили глобальное потепленье. Дождь идёт. Снега нет. И теперь ты сама Всё придумать должна – беззаботность, привязанность, вдохновенье. Ты читаешь чужие движенья, слова. Хочешь сделать из них мир реальный, изобразить его в лицах. Ты считаешь, что думать должна – раз есть голова. А летать не должна – не пилоты, не ангелы мы и не птицы. Как же сделать так чтобы ты поняла сама, Что ты главная здесь и придётся тебе спасать наши души? Ты прикажешь – и сразу кончится эта зима. И не станешь меня ждать, читать, понимать, осуждать и слушать. Скоро зима – это очень серьёзно. Что может быть окончательней снега? Мёрзлая темень под небом беззвёздным – Ты ещё ищешь причину побега? Но под тропическим небом всё просто – Абориген там владеет судьбою. Ты для него лишь источник для роста Жалких доходов. Но всё же с тобою Он не поделится солнцем и морем, Женщиной смуглой – только за деньги. И на попытку понять его горе Быстро получишь пулю и thank you. Значит, придётся терпеть это блядство, Страшно морозить душу и тело Ради обещанных славы, богатства И благосклонности женщины белой. Желанье родиться мальчиком – Свойство красивых девочек. Она хочет прыгать мячиком Без платья, без фижм и ленточек. Зима оправдает грубости Одежд, манер, выражения. Она совершает глупости Для времени ускорения. И скоро весна-изменщица Ускорится до невозможности. И платье само уменьшится, И юбка прыгнет под ножницы. Каждый живёт здесь и везде, Ты не живёшь нигде. Каждый подвержен своей звезде, Ты тонешь в чужой воде. Песни твои никому не нужны, Танцы твои смешны. Пальцы твои слишком нежны Для подрыва её тишины. Она хочет грубости. Ей видней Из её нежнейших глубин. Ты хотел жить в Европе. Возможно, с ней. Но её азиат-господин Держит вас внутри азиатских границ. И тебе ради власти над ней Нужно слиться с толпою бесчувственных лиц Или Азию сделать нежней. Я работаю над будущим каждый день – Читаю одну газету, не смотрю телевизор. И когда на человечество наползает тень, Я смешиваю лекарство, как заправский провизор. Ингредиенты банальны: Смерть, Слезинка, Любовь. Но я добиваюсь небанальных пропорций. И вы начинаете осмысленно проливать невинную кровь, Осознав себя как равнинных людей и горцев. Вы от меня узнали, что мир делится не на Запад и на Восток, А на Север и Юг, куда грачи улетели. И у вас теперь есть заданье на весь гарантийный срок – Как на поле битвы, так и в постели. Но все благие планы рушатся из-за тебя. Ты плачешь над будущим, которое было у тебя в детстве. И я бросаю человечество, одну лишь тебя любя. И если не разлюблю, то человечеству некуда будет деться. Её отсутствие важней, чем участие. Что может нового сказать мне про счастие Та, чьи мученья легки и искусственны, Чьи кавалеры красивы и чувственны? Я нанимаю сыщика частного Для производства учёта бесстрастного Всех её вскриков, дрожаний коленочных, Умных книжонок, суждений оценочных. Сыщик представил досье. И от ревности Я задыхаюсь, жду тяжкой неверности. Вижу свой почерк. И буквы безумствуют. Что ж, развлечёмся – она вновь отсутствует. Она хочет считаться шлюхой, но это высокое имя Не даётся ей, как она не даётся любому. Она ничего не скажет этим, и не пойдёт вот с ними, И доверит девичьи слёзы девичьему альбому. Она ошиблась веком, страной и мною. Она думала, что я люблю как-то так, а я иначе. Она хочет пойти на этот мир войною, Но для мира её любовь и ненависть ничего не значат. Она не творит ошибок – она вершит преступленья Против себя, меня, логики и крови. Но единственный враг её – география. И без сомненья Ей нужно лететь ко мне и устать от моей любови. Я всегда с ней смотрю погоду на послезавтра. То, что с нами может случиться, уже случилось. Я всё знаю про губы, глаза и поздний завтрак И отдаю синоптикам нашу судьбу на милость. Она хочет так как хочет – и не иначе. Она любит свои секреты и всем их расскажет. Я с ней стал чудовищно честным и часто плачу От стихов, сюжетов, от пошлой песенки даже. Она наше безумье, нашей крови броженье. Она любит нашей любовью и нашим смехом хохочет. Но она существует лишь в нашем воображеньи. И я буду смотреть на неё, сколько она захочет. Слово «Сибирь» стало тайным и точным. Столь длинношеим и столь длинноногим, Что моя жизнь прекратилась досрочно – Больше не внемлет она смыслам многим. Смыслы ушли из столиц без возврата, В центре Сибири открылась столица. И потянулись в неё для разврата Женского пола красивые лица. То, что считалось вульгарным и пошлым, Стало примером возвышенной моды. Больше не будем мы глупо жить прошлым. В будущем наши счастливые годы. Носим мы мини, каблук и колготки В сетку. В стихах мы всесильны как Боги. Не избегаем вкруг глаза подводки. И длинношеи мы, и длинноноги. Мой вещный мир столь разобщён – Отдельно стол, кровать, бутылка. Вот ненавистный капюшон – Его я отправляю в ссылку. Вот лампа. Ей противен нож И неприятна мухобойка. Они не понимают брошь. Им всем грозит одна помойка. Но у бутылки жизнь важна – В ней плещет тайное пространство. В нём страсть экваторного сна, В нём кровь колониальных странствий. Вода едина как душа. Точна, бессмертна, бесконечна. И Смерть, мой вещный мир круша, В воде становится беспечной. Залив. Единая вода. Над ней отдельное светило. Мы вместе с ним плывём туда, В ту глубину, что поглотила Бутылку. В ней к тебе любовь, Мои мечты, стремленье к чуду. Там, где водою станет кровь, Тебя отдельную забуду. Пою тебя, о алкоголь! Ты говоришь чудесны тайны, Что Боги любят мою боль, Мой опыт точный и случайный. Я вижу будущее. В нём Себя не вижу – это счастье. Там все горят любви огнём. Не я причина той напасти. Сильней ты Бога и любви Когда она тебя пригубит. И смесь твоя в её крови Кричит: «Она меня не любит!» Сколько времени потрачено зря На мечту о игрушечном вертолёте. Помню, как занималась заря, А я был с ним в ночном полёте. Вместо того, чтобы учить японский язык Или заниматься штангой, Я представлял как вертолётный вжик Срывает башни вражеским танкам. Даже одноклассница Лена, У которой вовсю росли сиськи, Не так была вожделенна, Как полет над землей российской. Да и Родина после моего разворота Валялась далеко и низко. А я летел под мостом Золотые Ворота И не знал – это Стамбул или Сан-Франциско. Нужно было нудно расти с нуля, Продвигать свою поэтическую марку. А я сквозь Елисейские поля Влетал в Триумфальную арку. Настало будущее. Даль светла. Я в магазине. Смотрю как малолетней дуре Покупают то, из-за чего не произошла Моя Сталинская премия по литературе. Тебе можно всё, а мне ничего нельзя. И поэтому наша любовь невозможна. Она грустно сверкает, по границе судьбы скользя, Но проникнуть внутрь не может. И потому так сложно Договориться о самых простых вещах – Кто мечтает о будущем, а кто разгоняет напасти, Кто идёт на поклон к государству и платит налог на страх, Кто живёт в тоске, а кто – умирает в счастье. Но Господь сотворил нас, нашим сюжетом другим грозя. И нам придётся любить друг друга страстно, но осторожно. И ты уже не сможешь найти другое «нельзя», А для меня давно не существует иного «можно». Ты эти строки не прочтёшь. Тебе не нужен Бог бумажный, И ямбов перелёт отважный От буквы к букве. Не поймёшь Всей гордости, что движет мной От ритма к звуку, к слову, к строчке. Ты видишь жалкие листочки. Они не читаны тобой. Но Бог реален. Он сочтёт Стих о тебе Ему молитвой. И за мгновенье перед битвой, Со Злом хрестоматийной битвой Тебя немножечко спасёт. Лорд Байрон, мрачный эгоист, Свой романтизм уже не любит. Себя развратом скучным губит И с отвращеньем белый лист Он оскорбляет грязью слов, Рифмованных лишь по привычке. Он слово бранное в кавычки Не заключает. Ночь без снов Способна воспитать цинизм К любимой женщине влеченья, Чей взор и чьё простое пенье И есть скучнейший романтизм. Спой о любви ей, мрачный лорд, – Моей любви она не стоит. Любовь, как Смерть, тех успокоит, Кто в страсти нестерпимо горд. Добейся, лорд, её любви. Яви себя в развратном деле. Иль в романтической дуэли Меня собой останови. Вы легкомысленны, мой друг. Вы оценить себя не в силах. В чужих словах, в признаньях милых Себя вы ищете. Их звук Имеет маленькую цель Вас обольстить и удалиться. Но вам прощанье не приснится. Безнравственная карусель Вам нравится. Её сюжет Вам кажется достойным тайны. Мой опыт точный и печальный Вам не откроет мой ответ. Попытка в вас найти изъян Закончится вполне успешно. Но в этой глупости поспешной Не избежать сердечных ран. Я знаю, ты меня простишь, Когда мой Бог тебя накажет. Когда он со значеньем скажет: «Она виновна!» Промолчишь, Когда доверчивость твоя Твоим паденьем обернётся, Когда любовь к тебе вернётся, Бесчувственность в себе тая. И незаслуженность твоих Бессмысленных, пустых страданий Тебе представит столько знаний О праздности Богов моих, Что ты получишь право сметь Любить любовью столь наивной, И сможешь с лёгкостью невинной Простить мою простую Смерть. Ты – это я. И твой сюжет Моим блужданиям подобен. Тебе и мне он неудобен. Но избежать движенья лет Мы сможем только если те, Кто любит нас, кто нам наскучил, Кто преданностью нас измучил, Найдут нас в нашей правоте. Но мы не выдержим любовь К тем, кого любим мы в обмане. Мы будем в сладостном дурмане Любить свою больную кровь. И мы начнём не умирать, Но делать вид, что умираем. В судьбу так ловко мы играем – Нет равных нам в искусстве лгать. Любить изящные мечты – Сей стиль столь мил и столь порочен. И потому мой вывод прочен: Ты – это я, я – это ты. В первый день весны зима говорит: «Попробуй, Прожить без меня, без прыжков в ледяную прорубь. Как ты будешь гасить крови больной броженье, Держать себя в рукавах, выбирать выраженье?» Признак этой весны не земли обнаженье – коленок Курсисток ловких, вбирающих жизнь с переменок Меж физичной культурой и историей государства, Непрерывно зовущего зиму на это царство. И зима говорит: «Что делать, если жизнь её меньше Станет на пару грубых ботинок, на пару мужчин и женщин, На пару зимних кило, и больше – на две твоих розы? Ты справишься с ней? Может всё опять заморозить?» Желанье политических свобод Так просто утолить одним указом – Любовь в нём объявляется заразой И лечится: укол, разрез, уход. А блуд, разврат и промискуитет Становятся одним священным долгом. Тогда свобода будет мощной, долгой. Она утопит вольтерьянский бред. Но без любви сложенье в рифму строк Окажется бесцельным, невозможным. Убыток сей окажется ничтожным – Поэт давно влюблён и одинок. Звук кипящей воды – единственное что осталось От нашей жизни с тобой, от нашей общей беды. И она не беда уже – глупость, насмешка, усталость От бездарной работы в Кремле от среды до среды. Наша власть над природой, над миром, над нашей судьбою Развратила нас, сделав героями подлых побед. Мы влюбляем в себя всех вокруг, развращая собою, Но не можем уже заработать себе на обед. И глаза наших разных любовниц глупы и прекрасны. Мы оплатим их прихоти, платья, учебу любви. Наша бывшая жизнь будет вечной, большой, ненапрасной. Но твой чайник кипит. Что мне делать с кипеньем в крови? Не смей роптать. Ты счастлив как никто. Никто не счастлив. Ну а ты – счастливый. Ты самый умный, самый ты красивый, Красивей той – в авто, в пальто, в манто. Сними пальто – исчезнет блеск из глаз. Нет, не снимай. Там новостям не место – Жена без счастья, без чести невеста. Ты видел это сто – не сто? – десяток раз. Там нет любви – расчет, обман, подвох. Ответь расчетом. Вспомни – сколько женщин Просили взглядом о любви, не меньше. И сохранить сумели счастья вздох. Никто не хочет чувствовать как я. Никто не хочет плакать от удушья От звуков песен, где страна моя Так велика, что невозможно слушать. Никто не хочет взять любви удар – Её наличье в каждой строчке видно – И оценить мой безусловный дар «Любовь» и «кровь» отрифмовать бесстыдно. Вы как заложник, любите страдать В Стокгольмах, Лондонах, Парижах столь ничтожных, Вместо того, чтобы в аренду взять Меня – машину удовольствий сложных. Она всё пыталась во всём разобраться И всё разбирала на части. Как только вдали начинало смеркаться Она уж страдала от страсти. Природа меняла небесны погоды И ей становилось всё хуже. Когда разливалися вешние воды Ей виделась зимняя стужа. Любой, кто её был похищен пожаром, Был поднят до солнца и брошен. Но я средь её безнадежных кошмаров Вдруг стал неприлично хорошим. Она знала слова из словаря И даже умела сказать про любовь. Она злила меня, видимо, зря. Уверен – смогла бы пролить мою кровь. Её бурный, больной словный запас Не пускал её в глупый, обычный Ад. Но словарь ещё никого не спас – Из него не узнать где есть Райский Сад. Я не знал – спасать её или нет. Может лучше так – ни себе, ни другим. Может лучше пусть останется свет, И разбавит его сигаретный дым. Ты выиграла битву эту, Ты доказала мне ничтожность Всех моих смыслов. И до лета Нет смысла доживать. Ведь сложность Моей любви к той, что летает, Исчезнет от коленок голых. Они вспорхнут и снег растает. И вдруг окажется – из полых Бутылок, блюдцев, чашек, банок – Ты раньше делала обеды! – Жизнь моя слеплена. И склянок! Что будешь делать ты с победой? Я хотел бы жить в жарком городе. В огромной ободранной комнате. В одиночестве, в счастье в горе, где За окном разлетаются волны те, Что звучат когда нужно им, не мне. Для писанья букв знать смешной язык – Австралийский, швейцарский. Наяву, во сне Слышать женский оперный счастья вскрик. Да, она будет петь в той опере, Чей фасад – торт в бетонном сахаре. А потом в гостиничном номере Ждать меня со своими страхами. Утром в баре ТиВи обеззвученный – Я смотрю на ваш снег и правителя, Усмехаясь усмешкой заученной Вашей любви потребителя. Что делаю я в этих городах, Желания мои загнавших в клетку Взорвать правительство, влюбиться в малолетку, Познать и уничтожить Смерти страх? Власть мерзостна, но хуже мой народ – Мой соплеменник жалок и бездарен. Его век глуп, ничтожен, безударен. Он сам урод, любовь его – урод. А мы красивы. Только я и ты. Страна должна нам сотню миллиардов За то, что заняты мы здесь среди бастардов Распространеньем нашей красоты. Незнание своей природы, Непониманье своей силы, Забывчивость твоей породы Тебе мешает быть красиво В красивом сне красивой птичкой Легко, беспечно, своевольно. Сомненье сделалось привычкой. Но боль – это совсем не больно Когда ты отпускаешь силу Внедрять опасные желанья. Разделим их. Тебе – красиво, А мне – искусственность страданья. Мои стихи – это кино. Не песнь, не эпос, не сценарий, А кинотеатр-планетарий, Где пляшут звёзды. А вино – Безалкогольная вода, Чей цвет – заслуга марганцовки. И Смерть в напыщенной концовке – Шекспир, не Генрих Ягода. В моём кино – благая ложь. Слова как кадры лихо скачут. А зрители смеются, плачут, Поймав стыда и счастья дрожь. Им образ льётся прямо в кровь В обход державного злодея. Национальная идея. Национальная любовь. Молись скорей за них, Святой Франциск! Животные – кто рыбки, а кто птички – Они рабы бессмысленной привычки Быть человеком. О, сколь гордый писк! Они считают – мир спасёт любовь Людей друг к другу. Но животной страстью Написана история. Из пасти Её в учебник страшно льется кровь. А я поэт и мой животный ритм Ведёт меня сквозь русского учебник. Я злой доисторический волшебник Моих простых бесчеловечных рифм. А ты актриса – твой животный звук Учебником актёрского искусства Не обработан. И простые чувства Есть продолженье бескультурных мук. Они несчастны. Каждый моды писк Им заменяет кровь на повседневность. И в них всё меньше человечья ценность. Спаси животных, о святой Франциск! Я начитанный мальчик, я знаю точно: Ничего не будет. А то, что случится – Бесполезней Смерти и меньше точки, Да и то мимо нас с тобою к другим умчится. Ты боишься в будущем удалить свою радость, Перестать ощущать мои и чужие движенья. Ты готовишься пить с наслаждением жалкую жалость, Жить в глуши без твоих представлений, без моего вдохновенья. Я тебя научу как от будущего излечиться. Моя гордость с детства шипит: «Нам чужого не надо! В этом – искусство!» И я точно знаю чего не будет, что никогда не случится – Ты всегда будешь чувствовать моё настоящее чувство. О, привкус мировой войны! Ты столь желанен, столь чудесен! Военных старо-новых песен Спой мне без злобы и вины. Когда полмира во врагах Все остальные – это братья. Вот ангел в подвенечном платье, Вот чёрт в пластмассовых рогах. Вот я на танке, на коне С винтовкой, шашкой, байонетом. Да, мне пойдёт пройтись корнетом. И маршалом пойдёт вполне. А то, что мир несётся в Смерть – Так лучше Смерть, чем низость скуки. Ты виновата в этой муке – Твоя любовь сильней разлуки. Не страшно жить и умереть. Лорд Байрон по ночам идёт ко мне. Он требует чтоб я спасал народы, А после ехал с мальчиком на воды, Иль с девочкой – он не решил вполне. Он хочет чтобы я в бою добыл Трофейный «Шмайсер», славу, вдохновенье, И не дожил до милого мгновенья, Когда подлец, мерзавец и дебил Начнут решать – чей трон и титул чей, И моё имя пользовать в рекламе Новой страны у моря с облаками: «Все включено – семь дней и семь ночей». Но лорду я не должен доверять. Ему судьба народов безразлична. Он заинтересован в бойне лично – Он хочет у тебя меня отнять. Волна морская столь опасна. Она как женщина – напрасна. Её существованье вечно, Бессмысленно и скоротечно. При этом она лучше многих – Двуногих и четвероногих. Ей просто выдержать сравненье С волной другого поколенья. Она – как ты. Вполне логична, Верна, и в этом неприлична. Вам проще знать большое горе, Скрывать его в душе и в море. Бессмысленность твоей любви, Бессмысленность моей заботы. Таким страстям и в те широты, Где мы живём, как не зови, Не долететь. Здесь только снег И темень вьётся вокруг света Искусственного. И до лета Здесь длинный год плюс длинный век. Как лето разбавлять в крови Ты знаешь, только мне не скажешь. Ты мне фильм ужасов покажешь О невозможности любви. Первый снег выпадает за сорок дней до настоящей зимы, Человек умирает за сорок дней до настоящей Смерти. И зима летит сквозь осень и просит у неё дней взаймы. Она отдаст. О, с каким процентом она отдаст свой долг, поверьте! Я стою на Невском и толпа течет сквозь меня почти на восток. Я смотрю в её лица – кто в зиме, кто в весне, кто в лете. А вот эти двое уже начали свой сорокадневный срок. Ещё держатся за руки, но уже никто ни за что не в ответе. О, ответ на вечный, пугливый вопрос – «Когда?»! Я не выдам тебя – О, Смерть! И вы все беспечно ещё поживёте. Пусть летят самолеты, плывут пароходы, идут поезда. Встретимся через сорок дней – и вы меня благодарно поймёте. Я всё время пытаюсь спросить у Всего Обо Всём и чуть-чуть обо мне. И мне Всё отвечает: «Спроси у Него – Он ваш Рай и мученье в огне». Да, меня Он бесплатно спасает всегда. Он меня охраняет от вас – На меня не влияют ни ваши года, Ни ваш мир, но ваш жир, ни ваш сглаз. Но не хочет Он мне обо Всём сообщить. Говорит Он мне то же, что вам. И я вынужден ритмы и рифмы творить Чтобы видеть что видит Он сам. Вместо знанья Всего Он вручил мне тебя – Это главное дело Его. И мы вместе, меня бесконечно любя, Выделяем себя из Всего. Я так страшусь начальственных людей, Служебных зданий, длинных коридоров, Окрашенных идеей разговоров, На процедуры резанных идей. Я так страшусь моих несовершенств Когда я вижу эти механизмы Создания убожества, харизмы, Народных унижений и блаженств. Но больше я страшусь желанья взять Всю власть в стране жестоко и навечно. Но не решил – мне царствовать беспечно Иль сладострастно всё это сломать. Куда исчезло всё? Слова На первой букве смысл теряют, Без слов предметы умирают – Любовь, страдания, права На будущее. Без любви Страдания не будут длиться. Грядущему не отличиться От прошлого в моей крови. Вас, Боги, я не смог простить – Кем были вы, и кем вы стали! Вы так глупы – вы всё отняли. Что мне вам в жертву приносить? Всё было хорошо, всё было плохо. Я плыл туда, обратно, выше, ниже. Я не жалел ни выдоха, ни вдоха. Любил брюнеток, блонди, даже рыжих. Теперь всё кончено. Я не достиг спасенья. Не нужно быть обманщиком, убийцей. Оправдывать надежды, опасенья. И видеть эти лица, лица, лица. Мой Бог! Прошу в начале жизни новой Меня избавить от любовных вздохов. И ниспослать мне сны, в которых снова Всё будет хорошо, всё будет плохо. Деревенская жизнь столь чудесна и столь же ужасна! Полюби самогон, опасайся позорного пьянства. Утро ветреным будет коль вечером небо прекрасно. Неизбежны соседская помощь, соседское чванство. Деревенская снедь столь скудна! Но и столь же обильна! Тишина столь огромна, сколь ходики громки и нудны. Это можно любить, презирать, ненавидеть лишь сильно. Здесь грядущее рядом – в канаве, в лесу, в девках, что так беспутны. Здесь геном так уместно раскладывать в клети, комоды: вот Польша, Вот Татарин во мне, вот Мордва, вот Литва, а вот Сталин. И чем глубже тону в этих грязных красотах, тем больше На себе ощущаю я русификацию диких окраин. Вы так проводите границы Между собою и желаньем, Что должен я остановиться Без прав на пышное страданье. Вы так проводите границы Между любовью и сомненьем, Что ваша тень мне не приснится. Как, впрочем, и другие тени. Вам время не даёт покоя – Оно меняет ваши лица. Я знаю – время есть такое, Где я всегда внутри границы. Моя страна меж двух Рождеств Висит в языческом пространстве. Волхвы, не прекращая странствий, Ждут в нем слиянья двух торжеств. Но логику моей страны Гнетет душевная зараза. Мой Бог рождается два раза, И так бессмысленно странны Движения моей души, Не знающей с чего начаться. Её движенья длятся, длятся, Но точки нет – сколь не пиши. Отсюда лень в глазах твоих. Лишь боль её стирает разом. Весной мой Бог умрёт два раза. И боли будет на двоих. Любить, безумствовать, летать – На это нужно столько воли! Ты плачешь и живёшь от боли. Скажи мне – стоит воскресать? Середина зимы. Город тонет в снегу. Снег не хочет быть снегом – становится грязью, Приближая весну. Я уже не могу Жить бесцельной, бездарной, простуженной мразью. Я хочу чтоб весна оправдала всю грязь Моих тайных желаний любви и свободы. Я в апреле скажу: «Я не мразь, я не мразь! То в крови моей бродят весенние грязные воды». Но сейчас, ровно в полночь бездарной зимы Глупый бармен мешает мне нечто взамен моей крови. Я возьму его жизнь без отдачи взаймы И куплю на неё грязной, пошлой, чистейшей любови. |