|
Последние Стихи
Начинающий психолог видит тайное безумие в каждом встречном. Юный химик знает как синтезировать вечную молодость и любовь. Неофит-теолог живёт в ежедневном контакте с Вечным, Видя в слове чужом божественные плоть и кровь. Будучи провинциальным нежным отроком, Прилежно изучив учебники Антинародного Образования, Заворожённый византийским имперским мороком, Избежав вступления в Партию и обрезания, Я еду в поезде на Восток моей Родины, Среди вашей неутолимой жажды молодости и любви. И, вспоминая уроки, что мной бесполезно пройдены, Надеюсь, что Бог нас вспомнит без привычной жертвы в крови. Нужно научиться изображать небожителя, Неспособного заработать деньги, завязать шнурки. Того, кто лишь может увлечь внимание зрителя, Взирающего на смертельные танцы, ужимки и прыжки. В качестве спонсора всегда найдётся богатая разведёнка, Незаметный чиновник, провинциальный купец. И на их капиталы будет изображена творческая работёнка, Приближающая хрестоматийный картинно-трагичный конец. Но дед-крестьянин и дед-дворянин, Победив друг друга в вечной Гражданской Войне, Не уступив врагу родных убогих равнин, Кормят меня на нищую пенсию, чтобы я забыл о безработной вине. Как бы я хотел жить обычной жизнью, без земли и крови – Смотреть футбол из ВИП-ложи, легко проживать миллионы, Любить молодую красотку, быть объектом её любови, Летать первым классом в Венеции, Брисбены и Лионы. Никогда не был в Лионе и Брисбене и, очевидно, не буду. Но Венеция делает вид, что не скучает по моим культурологическим измышленьям, По нашему с ней одинаковому одинокому чуду, По русской мечте, отданной тёплых морей искушеньям. До обычной жизни всегда остаётся мгновенье, Она верно ждёт меня за водной гладью банально зеркальной. Спасибо, Господи, за возможность не видеть этого шага, не идти в искушенье И самому делать жизнь мою непрожитой и нереальной. Главная движущая сила мира – моё несовершенство. Самое разрушительное оружие – жизнь и Смерть ради идеала. Сколько удовольствий ждёт на пути недостижения вечного блаженства – Простая еда, глупые разговоры, годы, завёрнутые в тёплые одеяла! Даже военный парад не возвращает в Историю почвы и крови – Туман войны не виден за блеском сапога, кокарды и позумента. И лишь военная музыка намекает на возможность вселенской любови И радостной Смерти ради неё в процессе героического момента. О, музыка! Ты единственное, что осталось В качестве инструмента одного на всех вечного блаженства! Включаются горны, литавры, конечно, флейты. Выключают усталость. И я тайно умираю за Родину, превратив в оружие мои несовершенства. Я – это то, что не все, не они. Я – это то, что не ты. Я не хочу рифмовать про огни, Перси, ланиты, цветы. Мир весь заполнен вещами и мне Места нет в вашем саду. Как я хотел бы цвести в тишине В ваших Раю и Аду! Как не люблю я молчать моё «но»! Как же мне хочется к вам! Играть с вами в карты, в слова, в домино, В Родину, в то, что вам всем суждено. Но персонажи в вашем кино – Авель и Каин, хлеб и вино, Сим, Иафет и Хам. Киностудия Горького делала детство моё пустым и глупым. Я не знал чем заполнить зазор между вымыслом и реальностью. Усталые циничные дяди не хотели чтоб я вырос бесцельным и грубым, Балансируя между величием и маргинальностью. Меня пичкали голливудскими сюжетами, переложенными на язык родных берёз. Но дяди видели берёзы лишь в Третьяковской галерее И проливали пионерские слезы и кровь не всерьёз, Фальшиво вешая плохих героев на берёзе и рее. Поэтому детство сдано в архив, но модные книжки легки и дырявы. Я смотрю в глаза будущего и вижу любимую темноту. Спасибо, Господи, что слова воспитанных студией Горького столь корявы! Она создала комфортную для моих слов пустоту. Как бы я хотел заслужить право делать одно и то же! Каким же я должен стать, мой справедливый Боже? Зарабатывать деньги, тратить их на счастье красивых женщин, А себе оставлять все меньше и меньше и меньше? Или идти воевать – монотонно, идейно и верно, Методично уничтожать неправедную скверну? Или стать монахом и бормотать молитву, Выращивая на огороде морковку, картошку, тыкву? Но я самовольно пишу одинаковые умные песни, Про одно и то же, монотонно шагая между «умри» и «воскресни». Это мне в наказанье или Ты ниспослал незаслуженную награду – Говорить всю жизнь одинаковое миру и граду? Вдоль железных дорог растёт бесплатная красота – Скромные ёлки, кокетливые берёзы, опасные осины. Они следят – достаточно ли быстрая быстрота Солидного поезда, усталой электрички, легкомысленной дрезины. Деревья – главные здесь. Без них всё теряет смысл. Они удерживают страну от Гражданской Войны и распада. Они жертвуют собой для производства шпал, коромысл, Прикладов для ружей против иностранного гада. Так чудесно чувствовать себя никем! Среди пластика, стекла и бетона лишь карандаш деревянен. Буквы мои инстинктивно ищут запретных тем, Но смысл лежит на ничейной земле – страшен, бесплатен и странен. Самый страшный русский дефицит называется словом «Всегда». Огромное количество русских случайностей движется к нулевому результату. Мы не видим разницы между «Что», «Зачем» и «Когда», Нам нужно всё здесь и сейчас – и начальнику, и солдату. Но «Всегда» берётся из Вечности, а она одна на всех. Как же её делить между праведником и блудницей? И в чем здесь моя роль, где мой плачь и мой смех Над вами, делящими то, что не ваше? Длится Наше общее время, но у каждого скорость своя. Ты боишься летать, но умеешь двигаться быстрее многих. Ты всегда моя, ты всегда чужая, но никогда не своя. Но у тебя есть своё личное «Всегда». Забудь про нас, медленных и убогих. Все, кто забыты, увеличиваются в размерах, В моей памяти, в неслучившемся будущем. Кто-то правит Римом, кто-то гребет на галерах, Прикрытый модного дизайна рубищем. Я живу в моем времени, оно неподвижно. Твоё время течет сквозь моё, не встречая сопротивленья. Я мыслю цинично, длинно и книжно, Ты жаждешь модной формы любовного томленья. Но неожиданно оказывается, что я более живой, Чем вы все с тобою во главе батальона, Неспособного вести с моим временем бой, Обмануть твоего Купидона, утопить моего Посейдона, Парящих в потоках пространственно-временного бульона. Мой ангел сделан из бетона. Его душа – из хлеба с маслом. Кусок советского батона – Он часть той силы, что не гасла В голодные пустые годы. Та сила ласково питала Ничтожный ход родной природы, Военный звук её металла. Я неизбежно буду сытым, Одетым бедно, но прекрасно. Виновным и почти убитым, Презренным, славным, крепко сшитым, Бетонным, хлебным, позабытым, Своим. Достаточно и ясно. Лишь очень искусственные спутники Земли Несут ответственность за происходящее. Они видят всю картину – где снега что-нибудь замели, Неприятное нужное и прекрасное легко преходящее. Бог не хочет больше на нас смотреть – Он это видел не раз и знает чем опять всё кончится. Но он позволяет спутникам между Ним и нами лететь И видеть, где и зачем мчится вражья конница. Спутник – русское слово, несущее международную Смерть. Кто придумал прогресс, не позволяющий мне куда-то пристроиться? Но вы пытаетесь как-то жить, где-то быть, что-то сметь И не думать, что с неба на вас смотрит отнюдь не Троица. Я не помню, что в детстве мы ели на завтрак. Жизнь бездумно стремится сейчас в обильные новые дали. В этом страшном, весёлом, осмысленном завтра Все предметы удобны, красивы, легки. Но из стали Было сделано детство – уродливо, грубо, надёжно. Смерть стояла в сторонке – красива, огромна, почётна. И с плаката смотрел усреднённый герой осторожно – Он не верил, что я повторю его жизнь. Подотчетно Каждый день мой стремился к огромной продуманной цели. Я был вечен, обучен и верил печатному слову, что мне неизвестно. Что мы думали, пели – я помню. Но что же мы ели? Вот я смертен, накормлен. Мне страшно, бесцельно, темно, непонятно, но честно! Увидевший море человек суши меняется навсегда. У его бессознательного вырастают жабры, в глазах двоится вода. Он жаждет объёма подводного мира, но вокруг родная равнина. Вместо дикого рома строгая водка, вместо паруса – флага рванина. Бесконечность суши и океана отличаются принципиально. Суша скучна и спокойна, вода – весела и нахальна. Они пошумели на кромке прибоя и скрыли предмет договора, В тюрьме и трюме обеспечив место для праведника и вора. Что мне делать с тобой? Ты потрогала море и решила – оно твоё. Кто и зачем тебе разрешил выбирать то жильё, Что меня разлучит с тобой, а тебе даст покой и надежды, Для красоты продвижения лета морские – одежды? Интересно, кто будет последней голливудской звездой? Кино больше не может влиять на реальность. Между случившейся и выдуманной бедой Уже нет никакой разницы. Дальность Кинокамеры ограничена не качеством стекла, А нежеланием мозга постигать очевидность. Зачем мне всё это, если даже ты не смогла Или не захотела посмотреть мне в глаза? Вся дивность Нового мира разваливается на глазах У тебя, не понимающей зачем вылезать из постели. Только молодость может победить твой страх, Но голливудские звёзды безжалостно постарели. Гимн феминизма – ария Марселины. Женщина заявляет право на себя, на свои именины, На своего Фи́гаро, на чужого Фигаро́, На опасного Гамлета, на полезного Пуаро, На вино и наряды, на брошки и пряжки, И на деньги, заработанные тяжко. Но Фи́гаро, а также и Фигаро́ Гораздо глупее любой карты Таро, Описывающей судьбу Сюзанны и Розины, Знающих отличие летней от зимней резины. Ты умнее меня, я умнее их всех – Нам придётся быть вместе. Без этих и тех. В этом глупость и счастье, ужас и смех. Советская античность неистребима. Зоркость фотоаппарата соколина и ястребина. Колонны, приделанные к стене из дешёвого кирпича, Сообщают о Третьем Риме, кривляясь и крича Ресторанной песней, спетой выпускником консерватории. Ракеты красиво летят по бессмысленной траектории. Мои сограждане ходят по старым улицам в новых одеждах. Им власть сообщает правду о достижениях и надеждах. Может мне сбежать от вас всех и умереть на чужбине? О, Европа моя! Я не нужен тебе ни во фраке, ни в рванине. И на Родине нет мне роли ни праведника, ни вора. Вот отличный предмет для русско-немецкого договора! С появлением счётчиков краны на кухнях перестали капать. Так цивилизация разрушает моё счастливое детство. И уже нет смысла читать наивные книжки и плакать От невозможности жить как надо, а не на бабушкино наследство. Впрочем наследства не было – лишь те же глупые книжки. Сейчас их опасно читать – поймёшь свою нищету и гадость. Всё пропало до нас и нефтяные вышки В тех книжонках качают невозможную радость. Поэтому остаётся один вопрос – какого цвета Всё вокруг. Лишь об этом мы страшно спорим. Все победы и пораженья мои про это – Заколдованность цветным коллективным горем. Самое бесполезное изобретение в Истории – машина времени. Зачем мне знать о том, что надменно стало идеальным – Цвет глаз Иисуса, запах его убившего племени, Был ли римский воин радостным или печальным? Я с таким ужасом и стыдом оказался рядом С нынешним мной – бесстрашным и бесстыдным. Родина моя в руинах прикидывается цветущим садом, Выбирая между будущим – великим и незавидным. Мой сегодняшний опыт годится лишь для сегодня. Мне будущему он смешон, а прошлого меня он погубит. Я знаю довольно о том, как сурова любовь Господня. Я не хочу встретить тебя, что меня ещё или уже не любит. Я открою бар и назову его в честь Минервы. Малый бизнес хорошо будоражит нервы. Общение с ее отцом Юпитером и налоговой Избавляет от мыслей дурных. Мое логово Будет на втором этаже над баром. Мое имя станет не молодым не старым. Бар защитят справедливые Церберы-вышибалы – Так я начну зарабатывать баллы, Что Боги учтут при определении веса Жизни моей, моего интереса К Ним, к тебе, к словам моего языка больного, К обстоятельствам слабого прошлого, будущего стального, Что исчезло, но, слава Богам, неизбежно начнется снова. Раньше Время испытывало нас, требовало ответа на умные вопросы. Сейчас оно презрительно ставит перед свершившимся фактом. Раньше мы могли выбирать – не курить сигареты или папиросы. Сейчас, не сворачивая, все должны ехать сибирским трактом. Не буду врать – меня завораживает такая определённость. Коллективное грехопаденье – лучшее лекарство от шизофрении. Но Смерть всегда была частным делом и её великая приземлённость Не различает Республики и Империи, демократии и тирании. Так престарелая поп-звезда записывает новые великие песни, Так оригинальной рифмой вновь становится «кровь-любовь». Так Время несётся между «умри» и «воскресни», Ускоряя мою не желающую зря проливаться кровь. Я живу сейчас так, как я хотел всегда – Так жить непонятно, чудесно и страшно! Я забыл как узнать – где вино, где кровь, где вода, И вынужден пробовать каждую каплю трусливо и так отважно! Я очень хочу умереть и вечно жить в каждом теле, Но время находит изъян в моей любви, но не в слове. Мы столько с тобой мечтали, всего хотели! Но моё пространство ставит слишком много условий. Зачем мне такая жизнь – пусть она и чудесна? Я обманул сам себя – кто мне за это заплатит? Я не могу сидеть от Бога ошую, одесно – Я должен сбежать от вас. Вам много меня. Вам хватит. Мой народ перестал разговаривать в поездах, Спрашивать: «Куда едешь? Чем занимаешься? Кто виноват?» Буйных, пьяных, в конце каждой строчки говорящих «нах» Валькирии-проводницы выгоняют в безрельсовый Ад. Женский мир наступает внезапно. Теперь вонять Мужиком, добытчиком, страстным самцом нельзя. Бабушки, мамы, тёти запрещают мальчику знать, Что возможна не подконтрольная им стезя. Государство ещё пытается быть мужским, Но начальник поезда говорит: «Я сама!» Потому что курить нельзя, развеялся дым. Будущее неизвестно. После лета никак не наступит зима. Столоверченье как приём – Вот вам инфраструктура веры, Изящны дамы-кавалеры. То, что безумно будним днем, Реально ночью. Мистицизм – Последняя опора счастья. Так хочется среди ненастья Унять столичный твой цинизм! Но Бог не верит в милый бред Обрядов, жертв и заклинаний. Он слышит лишь язык страданий, И долгого движенья лет. Певец, он же банкир, он же повар становится рыцарем. Кем же рыцарю быть в новом денежном мире? Святой не сможет, даже если захочет, снова стать мытарем – Смешно быть бухгалтером в императорской порфире. Подлая жизнь требует показывать понятную прибыль. Моя свобода слова крутится вокруг денежной темы. Остаётся надеяться на красивую гибель Мировой финансовой несуществующей системы. Что же будет валютой в любви моей и твоей? Ты богатеешь от внимания, я – от одиночества. Всем другим остальным помогут не стать бедней Мои бесплатные инвестиционные апокалиптические пророчества. Почему мне часто внезапно хочется умереть? Потому что «умереть» рифмуется со «Смерть»? А не умираю я, потому что рифмуется не в моем стиле? Потому, что принятые в детстве правила остаются в силе? Почему я младенцем решил не быть Есениным и Маяковским? Не стрелять себе в горло, не ломать зеркала и киоски? Не рифмовать слишком сложно и слишком просто? Не быть маленького и высокого роста? Эти детские правила меня совсем измотали. Я могу, но не хочу быть из бетона и стали. И потому единственный способ ощутить приключенье – Поиск моего звука и его смертельное отключенье. И потому единственный способ жизнь и Смерть получить – Найти мой звук, позвучать им и навсегда отключить. Мне Господь запретил рассужденья о будущем, Но я нагло читаю погоды прогноз. Я смотрю на тебя в этом граде бушующем, Я боюсь персональных внеплановых гроз. Так любовь не желает мириться с потерями И мечтает о длящемся милом «сейчас». Она хочет быть маленькой, быстрой, растерянной, Жить в нагрудном кармане и думать о нас. Мне пространство подвластно, но подлости времени Изменяют картинку в недвижном столичном окне. И столица живет жизнью чуждого племени, Обещая тебе и забыв обо мне. Почему я не стал профессиональным литератором? Писал бы обильно про детство Кирова или Троцкого. Ждал бы, когда убийство героя проедет по моей душонке трактором, Или создаст мне славу писателя богатого и уродского. Творил бы на скрипучей государственной даче тайное витийство, Сочинял бы нецензурный роман о власти, любви и крови, Завещал бы его публиковать после пошлого самоубийства И жил бы вечно без маленькой трагедии и большой любови. Но рассказы о детстве вождей уже или ещё не продаются И мне приходится делать любовью мою жизнь непресной, Сидеть в углу и на притворно-опасную эпоху дуться, И удивляться, что это кому-то, кроме меня, интересно. В глупом термине «Теология» содержится мелкая наглость – Кто-то думает, что изучает Бога как химию и лингвистику, Испытывая естественно-испытательную радость, Измеряя линейкой Откровение и не впадая в детскую мистику. Вот дизайн сандалии римского солдата, Вот имена авторов креста – кузнеца и плотника, Вот фото такой же блудницы, но не допущенной в Райские Врата, Вот приказ о проведении иерусалимского субботника. Почему Господь нам прощает такое к нему отношение? Зачем разрешает вставить линейку между мной и собою? Я надеюсь – Он создал нас для бессмысленного развлечения. И я осмелюсь гордо сказать: «Бог смеётся именно над моею судьбою!» Я намного меньше, чем мои слова и мои таланты. Я немного меньше, чем ты и твоя бестолковая страсть. Я не знаю куда девать слова, что мне шепчут Аристотели, Гегели, Канты. Я настолько устал, что хочу испариться, исчезнуть, пропасть. Но отсутствие денег заставляет меня бесполезно крутиться, Словно я Фигаро, тратящий оперный хитрый талант за еду. Видно в этом и есть Его замысел, что бесконечно длится – Не позволить мне стать большим, не поймать звезду. Что лежит предо мной? Бестолковая длинная дальность. В этой ведомости лишь убытки без графы «Итого», Без дивидендов от твоих инвестиций в мою гениальность – Вся валюта ушла на умаленье меня, на прославленье Его. Моё счастье, моё страданье важнее тебе, чем мне – Тебе, чтобы быть живой, нужно управлять Вселенной. И она подчиняется, сжигая гордость в звёздном огне – Ей нравится быть управляемой, жалкой и вожделенной. Она, конечно, опомнится и тебе отомстит. Убедит в твоей бесполезности и уродстве. Снимет фильмы, напишет книги о том, что у тебя болит И обвинит в навязчивом благородстве. И, вполне вероятно, я буду на её стороне – Я не предатель, я просто слишком логичен. Но, надеюсь, ты сменишь законы логики и мне Придётся жить во Вселенной, где я буду ей и тебе безразличен. Фотографии подло влияют на нашу судьбу – Я смотрю на тебя, на себя и вижу людей чужих. Словно Некто по фото ворожит ворожбу, Заставляя тебя верить мне, а меня писать этот стих. Кто там тычет иголкой мне в сердце, рисует знак Бедной жизни на лбу чёрно-белой тебя? Я хочу иначе, но Некто скрывает как Достигать вдохновенья, тебя почти не любя. Но твой взгляд оживляет систему линз и зеркал. И пока я не замер чужим в бесстрастном Ч/Б, Я увижу миры, что с бессильного детства искал. Я мгновение настоящий – благодаря тебе. Эта грязь сама производит нежнейший снег, А серое небо лишь отражает земную гадость. Этот снег изначально содержит детскую радость, Но скрывает Смерть разных всех человек. Почему же «Но»? Здесь сокрыта прямая связь Между детской любовью к морозу, солнцу и снегу, И убийством себе подобных в угоду веку, Что не может никак начаться. Или кончиться. Грязь Специально придумана, чтобы её скрывал Этот лучший снег, запрещённый к поставке в чужие страны. Как бы я хотел, чтобы ты не поздно, но и не рано Навсегда сбежала из-под снежных моих покрывал! Быть гуманоидом очень больно – требуется анестезия. Общество, история и литература предлагают разное. Не годятся водка, наркотики, рок-н-ролл, Америка и Россия. Нужно что-то иное – более возвышенное и безобразное. Моя любовь к тебе не справляется тоже. Она превращает судьбу в процесс выживания, Заставляет меня напыщенно восклицать: «О, Боже!» И надеяться лишь на адресата этого восклицания. Выход один – добиться райского или адского огня, Жить всегда или хотя бы на протяжении века. Но Господь не хочет делиться планами насчёт меня, Заставляя жить в любящем тебя теле страдающего человека. Она мой герой и мой свет и мой снег. Она мой успех и мой страх и мой бег. Она все неженского рода слова. От этого списка болит голова. Я знать не хочу что случится со мной. Что может быть хуже, чем сытый герой? Поэтому я не меняюсь совсем. Поэтому я безразличен им всем. Она моя тайна, болезнь и беда, Горячая, бурная ужас-вода. Моё ли, чужое ли – стоит ли знать? Я страшно устал. Я влюбляюсь опять. Я хочу уметь очевидное, легкое и простое – Разжечь огонь трением, стать альфа-вождём племени. Чтобы мозг не мог усложняться в простое, Чтобы сердце не знало о существовании времени. Но ты ждёшь от меня управления Вселенной, Излечения твоих выдуманных болезней. Ты хочешь быть любимой и вожделенной, Но покупать лишь то, что безопасней и полезней. Так моя усложненность создаёт для тебя угрозы, Тебе не нужны мои мнения по любому поводу. А Богу скучно слушать мои прогнозы И он не хочет говорить со мной по прямому проводу. Так хочется уметь дышать И говорить банальности. Вселенной весело мешать И петь в её тональности. Быть глупым, странным, непростым, Жить на краю у вечности. Жечь время действием простым В бессмертия беспечности. О, эта пошлость сложных рифм! О, мания величия! Я выбрал Мир, Москву и Рим. Но взрослым девочкам моим, Но взрослым мальчикам твоим Так сказки хочется наличия! В каждой красивой женщине видеть фею коммерческой любви. В каждом холеном мужчине – сотрудника тайной службы. Вот источник восторга в моей крови. Вот основа моей любви и дружбы. Именно поэтому мне никто не нужен, кроме тебя – Я не подключен к финансам и государственным секретам. Главная технология – жить, тебя бесплатно любя, Но так, что никто никогда не узнает об этом. Но если Родина захочет всё переиграть И ты станешь влюблённой, богатой и осведомлённой, Мне придётся научиться понимать Шифр, вытатуированный на твоей, любовью моей утомленной, Лодыжке. Но у меня ничего не получится. И мне останется целовать Неведомый шифр, не понимая что это. И так я смогу полюбить и понять Государственную Родину и её чудовищные секреты. Люди думают, что они молоды, стильны, красивы, Надевают модные, цветные, почти дорогие вещи, Получают паспорта, дипломы, кредитки и ксивы, Но нежданно сверху звучит голос, большой и вещий. И меняется мода, политика, стиль и время, И красивой становится всякая новая гадость. И приходит к власти чуждое злобное племя, И становится добрым, продающим мне вечную быструю радость. Как же мне удалиться из вашего к счастью движенья? Я смотрю на склад пиджаков и идей, выброшенных из моды. Масскультура разбавит культурную кровь для простоты ускоренья. Я не отдам вам сложность мою, модные вы уроды! Единственный способ борьбы с катастрофой – пьяные танцы в баре. Единственный инструмент национального строительства – пошлые общие песни. Единственный всеобщий язык – разбавленный алкоголь в пластиковой таре. И больше ничего у нас нет – хоть умри, хоть воскресни. Но этот миг единенья стоит всей жизни – своей и чужой. Ты понимаешь, что такое «мы» и что такое «не с ними». Мир становится одновременно маленький и большой, Но Голливуд такое кино, слава Русскому Богу, не снимет. Остаётся только кричать: «Пей, воюй, торгуй и играй!» Нас не выведут отсюда туда Иисус, Магомет и Мозес. Поэтому для той прыщавой девицы – здесь единственный выход в Рай. А завтра – кому в окопы, а кому в отрезвляющий оффис. Я не знаю когда я умру – Это счастье не чувствовать время – Пополудни, с утра, ввечеру, Сбросив пошлости денежной бремя. Я люблю этот город и тот, Мне не выбрать заветное место. Здесь царит Аполлон, там Эрот, Там Деметра и Клио, здесь Веста. Я надеюсь – я вмиг растворюсь В этом воздухе мутном, как Вуду. Он один здесь реален. Я злюсь – Не хочу умирать и не буду. ЗАГСы в моём городе открываются ровно в девять. Мои сограждане любят в них надеяться и разводиться. Им кажется, они управляют судьбой и им есть во что верить – В любовь, в наследство. В то, что может у них заводиться. Но у них заводятся домашние твари, тоска и болезни, А любовь и собственность доступны лишь единицам – Они не ходят в ЗАГС, они общей судьбе полезны Тем, что живут ей назло, а после снятся девицам. Но даже у них всё кончается записью актов гражданского состоянья – Государство бесстрастно смотрит в их потерпевшие лица. И потому я живу без погон, Кремля и на Угре стоянья. И делаю всё, чтобы наша любовь могла бесконечно длиться. Узнает когда нибудь Пётр Святой моё имя? Прокричит ли его бесконечно и чётко? Я буду в списке вместе с римлянами, с ними, Кто победил варваров и танцует чечётку? Может я буду в списке римлян уже побеждённых, Ноющих чёрным блюзом, кансоной трубадура? Или в списке варваров, Петром убеждённых, Что теперь они римляне и им принадлежит кубатура Собора Петра Святого, Святой Софии, Право на всю Христовую боль? Пётр молчит. Но если моё имя пробьёт римский вал смысловой атрофии, Тогда я поверю – там где я, там Рим номер ноль. Моя фантазия не здесь. Она обслуживает спесь Моих возвышенных мечтаний. Но жизнь сегодняшних желаний Она не хочет обслужить – Она не хочет бедно жить. Она презрительно смеётся Над тем, кто в клетке жизни бьётся. Я ей противен – я хочу Судьбы и денег. Я молчу О будущем страны несчастной, О философии прекрасной, О Смерти ради красоты, О жизни ради высоты, Что я считаю столь банальной, Она же – модно-инфернальной. Фантазия! Ты – не моя! Ты мне навязана. Кроя Мою судьбу без сожаленья, Увидь, пойми мои стремленья К любви, теплу, простым словам, На жизнь и Смерть простым правам. И лишь затем посмей вернуться И точным словом обернуться. Печаль – единственный способ достичь свободы, А если свобода запрещена, – то самооправданья, Что не бунтую против дурных властей, вестей и погоды, Что не навязываю тебе мои дурные желанья. Печаль – единственное, что делает нас современным народом. У других на её месте кровь, почва, деньги, совместные преступленья. Что равняет меня с тем отвратительным умным, с этим чудесным уродом? Тихое отсутствие радости без банальных страстей и томленья. Я счастлив, когда печаль оживляет пространства хрущёвок и сталинских проспектов, И я перестаю различать печальную материю – мёртвую и живую. Когда я приду к власти, я выгоню из страны психотерапевтов – Они убивают нашу печаль. Пусть убивают чужую. Богу нравится быть плохим режиссёром, криво ставить свет, забраковывать звук. Он снимает дурное кино, но ждёт от нас гениального лицедейства. Он в восторге от пучения глаз и залома рук, Изображения глупого добра и очевидного злодейства. Поэтому женщины красятся чтобы было видно с последнего ряда, А мужчины отращивают животы дабы не потеряться в массовке. Все кричат: «Я гибельно страдаю, я божественно рада!» И не помнят, что так нам завещано в Библии-раскадровке. Его любимый жанр – латиноамериканский сериал. Он поэтому баптизировал Новый Свет, дал Америкам латинское имя, Бюстгальтер, помаду, духи, электричество нам ниспослал. Спасибо, Господи, за представление нас живыми! Жалко абсолютно всех. Но не всех. Не жалко тех, кому начальством разрешён смех. Кто смеялся не сам, а по верховной указке, Кто бегал по сцене в пиратской повязке И пугал детей и взрослых ненастоящим злом, А настоящее зло откладывал на потом. Кто искренне верил в переустройство мира С помощью власти, философии и сатиры. Я сам был в детстве таким – умным дураком, И не нашлось того, кто пригрозил бы мне кулаком. Кулаком Провиденья и анти-зла. Кто объяснил бы, что не всякая звезда светла. И что мне делать сейчас, как искупать Ту восторженность, то желание покарать Тех, кто не так изящен и тонок как я, У кого теория светлого будущего не моя? И вот сейчас моё будущее кончилось и наступил цинизм. Где мой детский изящный всесильный -изм? Как же страшно впервые жить самому! Господи, не дай взять власть моему перегруженному уму! Это не коллективная вина, а первородный грех. Как у тех носатых, усатых, ушастых. У всех. Даже удивительно, что никто никогда не виноват – Лишь Адам и, особенно, Ева. Сократ, Аристотель, Платон и Бэкон уточняют грех. Оказалось, он слегка не один на всех. Оказалось, важно на каком языке ты грешил, А не сколько старушек в гордыне дрожащей пришил. И вот именно здесь логично возникает вопрос: «Может будем грешить, а не жрать себя как Уроборос?» Но язык мой надменный глаголит: «Ты же буквы обрёл в борьбе! Ты не варвар. Ты внемлишь лишь Богу, мне и себе». Русский человек садится в поезд и сразу начинает есть. Он не понимает, но точно знает – он больше не здесь. Что именно сейчас – он настоящий гражданин страны, Распространяет её смыслы, пусть они и странны. Из окна поезда видны внутренности его городов, Коллективное бессознательное сирот и вдов – Патриотическое граффити на кириллице и латинский знак, сатанински красив. На убогих зданиях – год их постройки. Его коллективная память. Архив. Поездные торговцы отлично знают что, где и как. Их товары на электричестве – верный знак Того, что нам светит повторная модернизация страны. И повторная колонизация – хотелось бы, без участия Сатаны. Как мне стать этим русским и где найти мой состав, Чтобы ехать на нём, от сражений чужих устав? И тогда вся Равнина Русская станет моей, И найдётся мне место для жизни и Смерти в ней. Утром мои города заполняют некрасивые люди. На их невключённых лицах – предчувствие мелкой работы. Они словно глупая дичь на города грязном блюде. Их Нечто проглотит сейчас, а вечером выплюнет с рвотой. Да, этих людей описать возможно лишь диким штампом. Но это всеобщее Нечто науке моей неподвластно. Оно управляет валютой и вируса тайным штаммом, Но вечная слабость его – оно абсолютно бесстрастно. И я потому не сбежал в деревню, в забвенье, в презренье, Что должен им всем сообщить желания, страстности, силы, Чтоб Нечто и все обрели немного взаимного зренья. И к вечеру стали красивы. Одна актриса никогда не носила лифчика. Другая страдала разтроением личности. У третьей личности не было, Но она всегда играла набело. Я пытаюсь любить всех троих. Разрушительно Для меня, а для них положительно – Как в финансовом смысле, так и в развратном. Для них накопительно, для меня – безвозвратно. Они любят и ненавидят меня по очереди, сговорившись. Они сыграют лучшую роль, объединившись. Я написал для них трагедию И продал им как комедию. В комедии они прекрасны – И значит жизнь моя не напрасна. Руины вечного проекта – Обросший лавками реактор, В газон осевший лунный трактор. И рядом я – красивый некто. Меня вот этот пролетарий Склепал в цеху горяче-ковком. Мой мозг – дырявый планетарий На том станке рассверлен ловко. Я ненавижу этот город – Он сделал меня слишком сильным, Любителем актрис тактильным. Он воспитал культурный голод, Что утоляю так картинно, Используя вас всех случайных, И подлость слов необычайных, Надменных, жалостных, печальных, Что оживляют те руины. Твои таблетки ничего не могут. Твои таблетки ничего не значат. Они лишь говорят больному Богу, Что наш сюжет опять почти не начат. Твоё здоровье слишком бесполезно, Чтобы помочь тебе болеть красиво. Таблеткам не заполнить твою бездну – Она мила, легка, умна, спесива. Что делать мне с придуманной болезнью? Она реальна и неизлечима. Она звучит языческою песнью. Она любви небес ко мне причина. Снег может любить лишь тот, кто способен его растопить. Кто в силах белую тьму заполнить если не словом, то криком, Кто в любом советском романе никогда не теряет нить, Кто знает какая древесина скрыта под нерукотворным ликом. Но любить тёплое чуждое море слишком легко. Полуголая смуглая женщина опасно похожа на шоколадку. От Елизаветы Григорьевны Муромской и Елизаветы Таракановны Бам она утомительно далеко. А любовь Марии-Елены и Хосе-Игнасио осуществляется подозрительно гладко. Остаётся надеяться лишь на таянье мировых ледников И вливанье в родные осины тропической лени. Ради локального русского потепления я в Хосе-Игнасио превратиться готов. И даже подобрать русскую рифму к Марии-Елене. Я смотрю кино чтобы в это время не жить, И не знать, что меня нет и не будет. Что давно и не мной оборвана нить В сюжете, в любви, в государстве и в чуде. Но финальная песенка на чужом языке Возвращает в реальность, где есть деньги, ты и бесспорное право Обо всём судить в моем дневнике Несправедливо, подло и крайне здраво. В итоге в сценарии не будет ничего, Что опишет меня в словах и в цифрах. Но сработает неизбежное волшебство – Моё зашифрованное имя в финальных титрах. Так меняется в городе очевидная власть. Вражеский танк вползает на главную площадь. И гастарбайтер бесстрастно начинает класть Кирпичи иначе. Курицы кудохчат На чужом языке. Вода Закипает при новой температуре. И «нет» уже не означает «да» В главном тексте отечественной литературы. Так проявляется будущее, что было рядом всегда. Так любимая женщина оказывается шпионкой Милой тёплой страны. Но туда не идут поезда, А она боится летать. И рукою тонкой Она пишет шифровку о будущем. Но я не умею так – Мне нужно знать, где кончается пошлость и наступает харизма. И я иду взрывать модный будущий танк Из неожиданно понятого патриотизма. Большинству из вас незаслуженно повезло – Вы не можете дать волю тёмной части вашей натуры. Вас удерживают руль, педали, штурвал, весло, Что вручило вам государство для производства новой фактуры. Вы читали лишь части Шекспира и Библии, Смотрели комедии и фильмы ужасов, где побеждает добро. Пускались в мечтания жадные, гиблые Как бесчестно найти власть, любовь, злато и серебро. Как же тянут в Ад культурные накопления, Колониальные войны, спрятанные в аэропортовых табло! И лишь одно удерживает мою личную темноту от преступления – Невозможность придумать красивую рифму к слову «Зло». Современный русско-советский, загорая в солярии, Чтоб не расстегивать цепочку, прячет православный крестик в рот. Так он временно уходит в греко-римское язычество – в лупанарии И арены, где властвуют Империя, Философия, Полигимния и Эрот. Так дореволюционные девушки, гадая и в любовь безбожно падая, Развязывали тесемки на стихосах и персях, пелвисах и чреслах. Дворянка становилась Афродитой и Венерою, крестьянка – Мокошью и Ладою. А русско-советский превращается в загорелого безымянного героя, вызывающего у соседей восхищенье и страх. И я жду когда он вернёт свой крестик в рабочее состояние, Отодвинет латынь вульгарную, вспомнит родной греко-русский язык И скажет важное, окупая инвестиции в голое солярное стояние. Мы поймем, если это будет Любви, Поэзии, Империи и Философии крик? Всем советую научиться плакать. И, конечно, научиться плавать. Солёная вода – лучшая маскировка. В ней супом становятся картошка и морковка. Умение плакать и варить супы – Способ выживания, когда тропы В будущее нет и не предвидится. Тогда оно само приблизится, Поскольку никто не хочет голодать, Но все очень любят сладко рыдать. Свари же мне будущее, пусть его нет. Я плыву сквозь слезы в соленый свет. Начитаешься всякой ерунды про закат Европы И начинаешь жалостливо любить всё человечество в целом. Но особенно в этот момент милы родные холмы и окопы, Напичканный очередными европейскими идеями завотделом Чего-то бюрократического и заваленного деньгами для контроля Движения к очередному светлому будущему. Его дочь давно зовётся Брунгильда, Хельга, но никак не Оля, Его сын – капеллан чужой армии, поющий молитву глобальному сущему. В такие моменты лучше всего ехать в поезде по равнине, Слушать разговоры завидующего Европе моего народа, Видеть себя европейским колонизатором уже без оружия и в рванине, И ощущать как сливаются мои крестьянская печень и дворянская порода. Русская история непристойно удивительна – Сожительство своей архаики и чужой современности. Любовь к своим сугубо дополнительна. Страсть к чужим доведена до крайней вожделенности. Космический корабль исчезает в родной равнинности. Законы физики противоречат Вечной Конституции. Так весело ощущать невозможность чей-то невинности Среди участников госпрограммы Философской Проституции. Но я никогда не скажу вслух похабно нелестного Про родную Родину любой категории. Поскольку я люблю себя в качестве неизвестного Лишь в привычно удивительной Русской Истории. Так дорожная разметка важнее дорожных знаков. Так земельный вопрос – причина Русской Революции. Так и реальная жизнь интереснее шлаков, Производимых процессом поэтической проституции. Ведь поэт продаётся каждое мгновение За любовь, за славу, за внимание начальства. Чтобы стыдное скрыть он придумал вдохновение, Что есть форма поэтического нахальства. Какое счастье, что я продаюсь лишь за твою любовь! Что смело пишу пошлости про глаза и брови. И если царь поднимет в мою сторону бровь, Я скажу: «У меня нет сдачи с её любови». Ах, почему я не геолог! Он любит Родину нестыдно. Ему с его лопатой, киркой народное богатство видно. Ему на ухо Ломоносов врёт про приятствие Сибири. Его небесный Менделеев логично шлёт на все четыре. А мне поют самоубийцы о том, что Родина не видит, Не хочет, не поймёт, не вспомнит, а после за другого выйдет. И тот, другой, с проспекта Хармса свернёт бульваром Гумилёва, Где не гулял Сергеич Саша, где не вещал Николич Лёва. Как я устал ругать Отчизну! Ей всё равно, она не плачет. В ней много ищется лопатой. В ней мало счастья и удачи. Но почему-то гад-геолог, наполнив недрами лопату, Из сплава шьёт мне monumentum и требует слова в оплату. Я ненавижу книжный магазин. В нем продаются книги разных Зин, Елен, Татьян и прочих Владиславов, Исследующих все оттенки зла. Во Тьме дальней книжной полки есть дыра. За нею несомненно есть нора. И даже там нет радости и счастья. Все книги сделаны из моего ненастья. Зачем я должен радостно страдать? Зачем я должен всё это читать? Зачем мне вместо скучных эволюций Все книги обещают Революций? Увы! Ответ я знаю – он жесток: Все буквы для меня придумал Бог. Вы пишите на них когда я умираю Или когда бумаги не мараю Из лени, из любви, из нелюбви к себе, Когда я счастлив изменить судьбе, Когда я отключал моих стихов машины. В такие времена – то ваши магазины. Жизнь происходит без моего участия – Я не произвожу детей и не убиваю солдат, Мои слова никого не зовут к причастию, Соблюдать корпоративную культуру и адат. Жизнь не проходит мимо – она не хочет меня знать, А умереть не позволяет интерес к Нему, к тебе и к ним. Но по делам моим я должен входить в Высшую Знать, А после Смерти претендовать на небольшой нимб. Есть лишь одно объяснение бесполезности моих трудозатрат – Он сохраняет меня как пример, образец, укор. И я заслужу высшую из наград – Быть тем, кто заполняет собою незаметный зазор Между будущим и прошлым, Между вашим делом и словом моим, Между великим и пошлым, Между тобой и Им. Красный воск капает на пол церкви совсем не как кровь. Я опять не знаю чем отличаются Божья и человечья любовь. Утром уборщица, оттирая воск, проклянет меня. Я опять не знаю – хватит ли этого для адского огня. Кто пустил меня в церковь, тот не хочет со мной говорить. Но Он держит меня – иногда я вижу эту тайную нить. В тот момент я свободен бесстыдно и жадно и зло – От тебя, от страны, от того, что легко пришло и ушло. Можно быть свободным и не свободным – разницы никакой. Я сегодня другой, завтра иной, вечно такой. Можно жить с Богом в сердце, в мозгу и без. Повторяемость этого чуда – главное из чудес. Когда ты отрежешь волосы Я потеряю силу. Я пойму что такое без голоса, Ты поймёшь что такое красиво. Ты разрешишь себе разное Без нас, без меня, без сомнения. И время моё столь праздное Окончится без сожаления. Но пока Бог любит их длинными Я быстро пишу эти строфы, Изображая перед невинными Начало вселенской катастрофы. Ты как француженка в кино Бьёшь по щеке рукою лёгкой. Отличный способ жизни блёклой Придать движение. Оно Тобой не ценится. Легко Ты выпускаешь смыслов тучу, Не понимая их летучих Значений. Твой смысл далеко! В той лёгкой боли твоя роль, Твой смысл, твоё предназначенье. Я скрою от тебя сомненье, Тебя минует моя боль. Я всё время пытаюсь спросить у Всего Обо Всём и чуть-чуть обо мне. И мне Всё отвечает: «Спроси у Него – Он ваш Рай и мученье в огне». Да, меня Он бесплатно спасает всегда. Он меня охраняет от вас – На меня не влияют ни ваши года, Ни ваш мир, ни ваш жир, ни ваш сглаз. Но не хочет Он мне обо Всём сообщить. Говорит Он мне то же, что вам. И я вынужден ритмы и рифмы творить, Чтобы видеть что видит Он сам. Вместо знанья Всего Он вручил мне тебя – Это главное дело Его. И мы вместе, меня бесконечно любя, Выделяем себя из Всего. Дешёвый кофе по утрам – Вот суть твоих идеологий, Страна моя. Пейзаж убогий Не производит этих трав. Иль злаков, фруктов, овощей? Нам не узнать как кофе зреет. В чём тайна флага, что так реет, Скрывая нашу суть вещей? Здесь привозное всё. Мой Бог Пришёл сюда из странствий южных. И в землях наших, столь ненужных, Создал осмысленность. Он смог. Стремленье к дорогим красотам, К нарядам, винам, развлеченьям, Брильянтам в декольте, высотам Высокой моды, облаченьям В меха и бархат, к голым спинам В загаре и татуировке, К Merlo, Champagne, Médoc и Pinot, К столам в дворянской сервировке – Вот главное для человека Моей страны. И без сомненья Всё нужно для убытков века Двадцатого преодоленья. Её безумие обычно, Моя обычность непристойна. Чувствительность столь неприлична! Возвышенность столь недостойна! Безумие живёт отлично. Оно воспитанно обильно, Оно начитанно прилично, Оно финансово стабильно. Но у обычности есть точность Любви, бесстыдства, вдохновенья, В возвышенное веры прочность, К её безумию движенье. Будущее пришло в виде прыщавой девицы. Она покрывает лицо толстым слоем тонального крема. Она обучается странному, ничего не боится. Её не описывает ни одна базовая теорема. Я интересен ей как носитель простых технологий. Её религия – это вычитание всех возможных религий. Ей смешны результаты аналогий и апологий. Ей снятся мужчины, собой создающие высшие лиги. Боже, спасибо тебе за это будущее – оно чудесно. И если я заслужу здесь опять появиться, Я не хочу снова сидеть от тебя ошую или одесно. Умоляю, сделай меня подобной прыщавой девицей! Обеспечение жизнедеятельности любимой женщины – Это конституционная обязанность или унижение? Писание нерифмованных стихов в стиле иноземщины – Это предательство Родины или глобальное культурное движение? Как легко было секретарю императрицы Гавриилу Романовичу Державину – Ни одна сволочь, кроме Гомера, не требовала от него активной жизненной позиции. Не шептала влажно на ухо: «Люби Державу, ну!» Не подначивала оказывать активное сопротивление полиции. Пушкину, Маяковскому и мне Куда труднее уворачиваться от прекрасной иноземщины и родной военщины. Поэтому нам приходится жить внутри, а не вовне. И обеспечивать жизнедеятельность любимой женщины. О это счастье – быть нигде! Вы все привязаны к мгновенью И к точке, к счастия хотенью, К призванию, к судьбе, к звезде. Её умеете вы звать И путеводной, и счастливой. И жизнью сытой и блудливой Вы жить мечтаете. Мечтать Вы так умеете, любя Мои бесцельные ненастья! Но Бог не дал вам злого счастья Познать отсутствие себя. Мир спасает финальная битва на кулаках. Герой в конце фильма душит Зло на кончиках пальцев. Действенны лишь простые решения – Страх, Голод, Любовь. Это кости сюжета. Его белок и кальций. Есть ещё воздух. Но он традиционно неуловим. В нём плавают слова и рифмы, мешая Герою в победе. Он начинает думать о славе, деньгах и о том, что прилагается к ним – О семье, Родине и обеде. Так и тянет прибавить к списку что-то своё. Например, Одиночество – простое решенье примириться с Гладом и Страхом. Но Любовь не живёт с Одиночеством, а без неё Не бывает слов и рифм – того, что не умеет становиться прахом. Что же делать Герою? Сколько можно бороться со Злом? Мир не хочет платить ему за борьбу – лишь за сюжет о победе. И ему остаётся Любовь – жить с ним в доме на слом, Голодать, почти не бояться и, чем сюжет пошлёт, отобедать. Моя страна всё может кроме кофе. И если царь решит закрыть границы, Заметят то лишь дамы, что как профи, Чужие любят паспорта и лица. Мы будем есть рязански профитроли И выбирать коньяк пскопской деревни. И фуагра триумфом общей воли Произрастёт в равнине русско-средней. Но ты и кофе солнцем столь любимы, Что мы разрушим измы новой схизмы, Призвав в страну тропические зимы, Познав прихода к власти механизмы. О, Конституция моя! Ты столь нежна, сколь невозможна. Ты столь священна, сколь безбожна. Бесчуственность в себе тая, Ты создаёшь обильность чувств О будущем, забыв о прошлом. Ты разрешишь быть цельным, пошлым В пылу патриотичных буйств. Я жду, когда ты впрыснешь в кровь Любовь к державной процедуре. Но я боюсь – в твоей текстуре Не будет слова про любовь. Потрогай меня. Пусть хотя бы во сне. Ты так далеко. Это просто и больно. Твой маленький сон пусть заставит краснеть Свободных любовниц и жён подневольных. Но мы их не будем учить мастерству. Оно нужно нам чтоб лечить, чтобы ранить. Зачем изменять твоему естеству Коль скоро оно, словно детская память, Заполнено будущим? Нужно ли ждать? Твой опыт прозрачен, мой – слишком нагружен. Я должен тебя научить забывать. И объяснить, что тебе я не нужен. Любовь – возобновляемый ресурс. Так воздух и вода, взлюбив друг друга До одури, до пены, до недуга, Немного отдохнув, ложатся в прежний курс. О ты, воздушно-капельная смесь. Я пью тебя бесцельно, бесконтрольно. Её глаза темны когда ей больно. И эта боль ей заменяет весь Процесс возобновления любви. Любовь предаст, обманет и разлюбит. Но боль всегда нова и не осудит Чужую темноту в моей крови. Вы думаете что так можете со мной – Не знать что я живой, не видеть моих строчек, И превращать меня в меж двух рождений прочерк Без памятника мне на Невском, на Тверской? Вы думаете что для вас расплаты нет, И после моего вторичного рожденья Вам хватит денег на покупку вдохновенья, Потраченного мной на опись ваших лет? Вы правы! Русский Бог не так вертит судьбой. Вам не узнать за что так будет с вами, с ними – Развалится страна, Бог сменит своё имя. Причина в том что вы так можете со мной. |